Космос ведь совершенно не изучен и не понятен. Стоит нам что-нибудь туда отправить чуть дальше возможного, сразу всё ломается, и обломки сгорают в плотных слоях атмосферы. Все эти зонды на Марс замолкают, кто бы их не запускал. Смотрим фотографии из космоса, но остаётся принимать их только на веру.
Из серии «Космос», бумага, винил, акрил, 145х106 см
Я, например, в детстве космонавтом быть не хотел. Это просто не реально себе представить. В детстве я играл в «войнушку». Там немцы, тут мы, партизаны. Здесь было всё ясно. Для воображения себя космонавтом не было какой-то конкретики. Например, тогдашний московский Планетарий не производил на меня серьёзного впечатления, чего не скажешь о цирке или зоопарке. Они более осязаемы, отсюда и впечатление. Когда тебе фингал поставят, это впечатляет, когда ты лежишь в Крыму и смотришь на звёзды, это впечатляет, а коврик с лампочками не впечатляет. Мы живём земными переживаниями, нам понятными. Вот если булыжник оттуда прилетит, вот тогда хоть что-то может и проясниться.
В конце концов, Карфаген был разрушен, разрушен как образ, как навязчивое состояние и геополитическая паранойя древнеримской элиты. Впрочем, история города на этом не окончилась, разрушения «до основанья» не произошло, да и само место, вопреки римской традиции, не было распахано и посыпано солью. Жизнь Карфагена продолжилась, правда, в ином формате и при иной власти. Сейчас топоним Карфаген — туристическая достопримечательность пригорода Туниса. Ось истории ушла куда-то в сторону, завалив культурным слоем финикийскую цивилизацию, руины которой и по сей день выразительно молчат о многом.
Именно здесь, история визуализируется, переходя в легенду, в безусловную достоверность, априори присущую искусству, прозревающему в руинах прошлого особые смыслы и опору своей претензии на сопричастность вечности, альтернативе скоротечной жизни, сформулированной в своё время в ёмком, но сомнительном афоризме Гиппократа – «Vita brevis, ars longa».
КАРФАГЕН. 2021. холст, акрил. 40х60 см.
Город как таковой, город-убежище, впервые придуманный Каином, изначально содержал генетический изъян и перспективу уничтожения, предопределённую поступком своего ветхого прародителя. И vita, и ars всегда рушились в одночасье, насыщая историю выразительнейшими артефактами, а искусство выдающимися осколками «былого величия». Иерусалим, Рим, Троя, Вавилон, Карфаген, Афины, Тир, Сидон, Капернаум, Пальмира…
Батынков из эпического ряда истории мировых катастроф выбрал «Карфаген» и с педантической точностью навигационной системы передал своё внутреннее восприятие осколка «Нового города», т.е. «Карфагена» в переводе с финикийского. Его руинированные пейзажи достоверны и убедительны, как убедителен художник в свободной интерпретации своего же представления о чём-либо, почему-то именуемого реальностью.
В начале 90-х я купил шикарный альбом про космос для детей, переведённый с «американского» языка. В нём на предпоследней странице была маленькая заметка и фотография Гагарина. Обидело. И я нарисовал картинки на тему «Русские приоритеты». В космосе мы как были первыми, так ими остались, а промышленные и военные приоритеты и Советского Союза и современные, это и есть русский космос. Не кино про гуманоидов, а вполне конкретные железяки, которые делались и делаются на наших закрытых военных заводах.
Из серии «Космос», бумага, винил, акрил, 145х106 см
Чаще всего, когда я думаю о космосе, у меня возникает в голове картинка, — шарик, несущийся в пустоте, а на нём ползают муравьи-человечки и пытаются что-то из себя изобразить, но неожиданно из космоса прилетает булыжник. Далее возможны варианты.
Я нарисовал много картинок про Москву, но не о московских двориках, а о другой жизни этих двориков, которых уже нет. Как всегда о наболевшем. Другая жизнь, она и в Москве другая жизнь. Есть такая центральная пустынная Москва, это одна Москва, а есть другая спальная Москва, где сломали все «пятиэтажки», это какой-то ужас, одни стройки. Я, например, живу уже год или два на одной гигантской стройке, езжу в автобусе с какими-то пьяными гастарбайтерами, рядом рынок Петровско-Разумовский, во всей своей красе. Я оказался в каком-то другом городе. Да и тот центральный с дорогими магазинами, бутиками, витринами для меня тоже стал чужим. Едешь по Тверской и не поймёшь, где находишься, где-то между Лондоном — Парижем или ещё чем-то. Меняется всё. Вчера здесь был книжный, сегодня мебельный, завтра аптека. Москва для меня стал чужим неузнаваемым городом. Выходишь на Тульской или Нагатинской — все старые дома снесли, строят какие-то несуразные небоскрёбы. У меня рядом с мастерской на Семёновской отгрохали нечто до небес. Я в те края хожу в магазин «Богатырь» и в ту сторону никогда и не смотрел и вот, «Здрасьте!». Всё другое, а я ведь в этих местах всё детство провёл. Может это проблемы возраста? На всё смотришь уже со стороны, не участвуя в происходящем, а присутствуешь в нём. Не нравится мне этот образ жизни. Тоска.
Из серии «Москва», бумага, винил, акрил, 145х106 см
В детстве, например, в Москве стояло две-три гигантских ёлки – одна у Большого театра, в «Детском Мире» на Лубянке, она на первом этаже была, в Кремле тоже внутри. Сейчас же пока ехал от Курского до Петровско-Разумовской аж 15 штук насчитал. Как раз перед каждым торгово-развлекательным центром. Раньше ёлка была диковиной, сейчас же она превратилась в сезонную зазывалочку новогодней распродажи. Праздники кончились, начались шопинги.
Москва для меня утрачена и думаю не только для меня. Я ведь с таким же успехом мог бы жить и в Париже и в Питере. Я там не прижился, мне очень нравилась Трубная, московская осень, листья шуршат. Но от Трубной осталось одно название. На том месте, где шуршали листья, стоит какой-то торговый центр прямо на Цветном бульваре. Где мы с Сашей Флоренским и Колей Полисским ходили на этюды уже ничего не узнать и этюдов там больше не пишут. Видов тех самых, московских в нынешней Москве попросту не осталось. Хотя этюдников импортных в художественных магазинах завались. Но я всё писал по воображению или по памяти. Ну не хочу я писать элитное жильё и торговые центры, а в московские дворики не войдёшь, всё огорожено, закодировано. Везде секьюрити, платные стоянки, либо стройплощадки «точечной застройки». Если хочешь сидеть во дворике под «грибочком» и пить портвейн, значит ты должен прежде всего этот «грибочек» купить.
Вся это мишура и рекламное многоцветие не моё, не мой это праздник. Это отчасти объясняет колорит моих московских «пейзажей», выдержанных в ч/б.
Я утром иду к автобусной остановке, меня окружает масса чёрно-белых человечков на фоне бесснежной серой зимы. Куда не посмотришь, везде строительные краны. Жижа с петардами под ногами. Кругом стаи собак, причём во всех административных округах, а перед глазами вечный силуэт Останкинской башни…
Константин Батынков 